История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Тем не менее, я не могу не сказать несколько слов о роскоши Гелиогабала в одежде и украшениях. Он носил туники из золотой ткани, усыпанные драгоценными камнями, чей вес был так велик, что он не мог не жаловаться и говорить, что сгибается под бременем великолепия. Он украшал свои башмаки резными камнями работы лучших мастеров: как будто труд этих искусных художников, который нужно рассматривать вблизи, мог сиять и вызывать восхищение на его ногах.
Он также хотел увенчать свое чело диадемой, украшенной драгоценными камнями. Он находил, что это украшение подчеркивает красоту его лица и придает ему более женственный вид. Он действительно пользовался этим во дворце; но не осмелился появиться на публике с этим знаком царственности, слишком ненавистным римлянам.
Он никогда не носил беленого белья, говоря, что этот обычай годится только для нищих; никогда не надевал одни и те же башмаки дважды и, как говорят, не носил дважды одно и то же кольцо. Он приказывал посыпать золотым и серебряным песком портики, по которым он должен был проходить к своей лошади или карете. Он расточал драгоценные камни даже на свои экипажи, для которых золотые и слоновокостные украшения казались ему слишком обыкновенными.
Завершим этот утомительный перечень экстравагантностей тем, что Гелиогабал, далеко не краснея от них, казалось, наслаждался своим позором. Фабий Гургий и сын первого Сципиона Африканского были известны в истории за беспутства своей юности; и говорили, что их отцы, пытаясь исправить их через стыд, заставляли их появляться на публике в некоем странном одеянии. Князь, о котором мы говорим, сам принял это одеяние, превратив для себя в украшение то, что было наказанием для юных распутников.
Замечу, что некоторые изобретения роскоши, которые этот столь порицаемый император первым ввел в употребление, сохранились и после него. Лампридий отмечает это в трех разных местах [10], что дает нам повод заключить, что роскошь обладает столь мощной притягательностью для людей, что она переживает даже самые дискредитирующие ее примеры.
Легко догадаться, каким образом и каким людям раздавались должности и посты при Гелиогабале. Я уже отмечал, что он не постеснялся сделать префектом претория, префектом города и консулом вместе с собой шута Евтихиана. Но в целом он унизил и осквернил все звания низостью и гнусными пороками тех, кого выбирал для их занятия. Он назначал своих вольноотпущенников правителями провинций, легатами императора, проконсулами; со сцен, из цирка и с арены он брал чиновников для императорского дворца. Возницы, танцоры становились первыми лицами государства. При отсутствии иных рекомендаций деньги решали все. Князь продавал – лично или через своих рабов и приспешников удовольствий – все гражданские и военные должности. В сенат допускали за заслуги денег, без различия возраста, происхождения и даже доходов и земельных владений.
Этот князь, погрязший в пороках и утопший в бесчестии, однако же, задумал стяжать военную славу, начав войну с маркоманами. Но это была минутная прихоть легкомысленного ума, которая прошла без последствий и вскоре рассеялась как дым.
Вот что авторы сообщают наиболее примечательного о правлении и личном поведении Гелиогабала. Мне остается рассказать лишь о его падении, которое, согласно Диону, было предвозвещено несколькими знамениями, в частности, мнимым чудом, рассказ о котором не делает чести суждению историка.
«Гений, – говорит этот легковерный писатель, – называвший себя Александром Великим и подражавший его облику и доспехам, внезапно явился (не могу сказать, каким образом и при каких обстоятельствах) на берегах Дуная. Оттуда он прошел через Мезию и Фракию в сопровождении четырехсот человек, путешествовавших как служители Вакха, одетых в звериные шкуры, с тирсами в руках и никому не причинявших вреда. Везде его почитали и хорошо принимали. Для него готовили гостиницы, снабжали обильной провизией; и никто – ни чиновники, ни солдаты, ни управляющие, ни наместники – не осмелился его задержать или оказать ему сопротивление. Он объявил, что хочет перейти в Азию; и в назначенный им день его с почестями проводили до Византия. Он прибыл в Халкидон; но там, совершив ночью жертвоприношение и закопав в землю деревянного коня, исчез».
Чтобы никто не сомневался в этом чуде, Дион заботливо заверяет, что сам в то время находился на месте событий; и он, видимо, убежден, что этот призрак указывал на Александра Севера, который вскоре должен был сменить своего кузена Гелиогабала. Что касается меня, то я вижу здесь лишь авантюриста, который ловко пожил некоторое время за общественный счет и которому недавнее воспоминание о безумном обожании Каракаллой Александра Македонского подсказало мысль принять имя этого завоевателя и, в доказательство сходства, скопировать его причуду – соревноваться с Вакхом. Подобные фокусы не могут длиться долго; и когда наш авантюрист понял, что чары вот-вот рассеются, он благоразумно скрылся во тьме. Но, не задерживаясь на столь несерьезном событии, перейдем к предметам, более достойным нашего внимания.
Ужасное поведение Гелиогабала восстановило против него всех. Не только сенаторы и почтенные граждане города, но даже солдаты были им возмущены. Еще в то время, когда он впервые проявил свои беспутства в Никомедии, они начали раскаиваться в своем выборе; и с тех пор, как эксцессы Гелиогабала только умножались, ненависть солдат росла в той же пропорции. Напротив, они благоволили к его кузену, чье доброе и добродетельное детство подавало самые счастливые надежды.
Алексиан – так звали юного князя – родился около 208 или 209 года от Р. Х. в городе Арка в Финикии, от Генесия Марциана и Мамеи. Все, что мы знаем о его отце, – это то, что он был сирийцем и достиг консульства. Мамея, его мать, вторая дочь Мезы, весьма знаменита. Рожденная в семье, погрязшей в разврате, она избежала заразы дурного примера. Не по вине матери ее репутация не пострадала, а ее сын не считался рожденным от Каракаллы. Для честолюбивой Мезы все пути, ведущие к богатству, были хороши. Но эти речи, уже тогда подозрительные из-за корысти, опровергаются безупречностью поведения Мамеи с того времени, как она становится известной в истории; и строгость принципов, в которых она воспитала сына, должна в глазах разумных людей оправдать мать.
Даже утверждали, что она была христианкой; и надо признать, что выражения, которыми Евсевий говорит о ней, допускают такую мысль. Он называет ее «благочестивейшей княгиней в отношении к Божеству»: что в устах христианина и епископа должно означать исповедание христианства. Он добавляет, что, пораженная славой Оригена, она призвала его во время своего пребывания в Антиохии и получила от него наставления о славе Господней и евангельском учении. Но в конце концов он не говорит, что она приняла христианскую религию; и не всегда следует настаивать на словах Евсевия, который, при всем своем епископском сане, был весьма мирским человеком. Не подлежит сомнению, что она сохранила расположение к христианам и внушила его своему сыну.
Она воспитала его с величайшей заботой и дала ему прекрасных учителей, чтобы с детства обучить его всем изящным искусствам и военным упражнениям. Юный Алексиан, обладавший счастливыми природными задатками, охотно поддавался обучению; и он завел себе правило, которому следовал всю жизнь, – не проводить ни дня, не уделив времени как наукам, так и упражнениям, относящимся к военному делу. В греческом красноречии он преуспел больше, чем в латинском. Греческий был его родным языком. Рожденный в Сирии у сирийских родителей, он, естественно, меньше интересовался латынью, которая была для него иностранным языком. Мамея еще больше заботилась о привитии ему добродетели, чем о науках; и она нашла в нем душу, готовую воспринять все добрые впечатления. Кроме того, он был красив лицом, статен, крепок для своего возраста; взгляд его был живым и полным огня. Таким образом, в нем не было недостатка ни в чем, что способно расположить к себе.
Итак, не без оснований Меза возложила на него свои надежды, обманутые ужасными excessами Гелиогабала. Она видела, что возмущение солдат, присоединяясь к негодованию всех прочих сословий
